melting & burning


Human beings – Yevtushenko
February 7, 2011, 5:41 pm
Filed under: poem | Tags: ,

Люди
С. Преображенскому

Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы — как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.

А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.

У каждого — свой тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час,
но это все неведомо для нас.

И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой…
Все это забирает он с собой.

Да, остаются книги и мосты,
машины и художников холсты,
да, многому остаться суждено,
но что-то ведь уходит все равно!

Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?

Что знаем мы про братьев, про друзей,
что знаем о единственной своей?
И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.

Уходят люди… Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
от этой невозвратности кричать.

1962

 

 

Human Beings
To S. Preobrazhensky 

All humans are noteworthy. Their lives
Resemble those of planets in the skies.
Each is specific and unique indeed,
No planet is identical to it.

If someone lived an unobtrusive life,
And unobtrusiveness was in his line,
People took interest in him because
Such an uninteresting man he was.

Each human has his own inmost world
With the happiest moment to be recalled,
With the most frightful moment to shake off;
But those are things that we know nothing of.

And when a person draws his final breath
Everything goes the way of all the earth
For with the death he takes along with him
First snow, first kiss, first battle – everything.

It’s true that bridges, paintings, books, machines
Remain, along with other things,
It’s true that many things are here to stay,
But something is to perish anyway.

Such is the rule of game, in other words,
It’s people that decease, not their worlds.
We have remembrances of people, well, then
What did we actually know about them?

What do we know of our brothers, friends,
Of our only one, whom heaven sends?
And, knowing our own father on the whole,
We don’t know anything about him at all.

Thus people pass away, and they will not return.
Their inmost worlds will never be reborn.
And every time my heart just screams
About this irretrievable course of things.

Advertisements


Breaking up – Yevtushenko
February 7, 2011, 12:45 pm
Filed under: poem | Tags: ,

Я разлюбил тебя… Банальная развязка.
Банальная, как жизнь, банальная, как смерть.
Я оборву струну жестокого романса,
гитару пополам — к чему ломать комедь!

Лишь не понять щенку — лохматому уродцу,
чего ты так мудришь, чего я так мудрю.
Его впущу к себе — он в дверь твою скребется,
а впустишь ты его — скребется в дверь мою.

Пожалуй, можно так с ума сойти, метаясь…
Сентиментальный пес, ты попросту юнец.
Но не позволю я себе сентиментальность.
Как пытку продолжать — затягивать конец.

Сентиментальным быть не слабость — преступленье,
когда размякнешь вновь, наобещаешь вновь
и пробуешь, кряхтя, поставить представленье
с названием тупым «Спасенная любовь».

Спасать любовь пора уже в самом начале
от пылких «никогда!», от детских «навсегда!».
«Не надо обещать!» — нам поезда кричали,
«Не надо обещать!» — мычали провода.

Надломленность ветвей и неба задымленность
предупреждали нас, зазнавшихся невежд,
что полный оптимизм — есть неосведомленность,
что без больших надежд — надежней для надежд.

Гуманней трезвым быть и трезво взвесить звенья,
допрежь чем их надеть,— таков закон вериг.
Не обещать небес, но дать хотя бы землю.
До гроба не сулить, но дать хотя бы миг.

Гуманней не твердить «люблю…», когда ты любишь.
Как тяжело потом из этих самых уст
услышать звук пустой, вранье, насмешку, грубость,
и ложно полный мир предстанет ложно пуст.

Не надо обещать… Любовь — неисполнимость.
Зачем же под обман вести, как под венец?
Виденье хорошо, пока не испарилось.
Гуманней не любить, когда потом — конец.

Скулит наш бедный пес до умопомраченья,
то лапой в дверь мою, то в дверь твою скребя.
За то, что разлюбил, я не прошу прощенья.
Прости меня за то, что я любил тебя.

-Евгений Евтушенко ’66

 

I fell out of love: that’s our story’s dull ending,
as flat as life is, as dull as the grave.
Excuse me—I’ll break off the string of this love song
and smash the guitar. We have nothing to save.

The puppy is puzzled. Our furry small monster
can’t decide why we complicate simple things so—
he whines at your door and I let him enter,
when he scratches at my door, you always go.

Dog, sentimental dog, you’ll surely go crazy,
running from one to the other like this—
too young to conceive of an ancient idea:
it’s ended, done with, over, kaput. Finis.

Get sentimental and we end up by playing
the old melodrama, “Salvation of Love.”
“Forgiveness,” we whisper, and hope for an echo;
but nothing returns from the silence above.

Better save love at the very beginning,
avoiding all passionate “nevers,” “forevers;”
we ought to have heard what the train wheels were shouting,
“Do not make promises!” Promises are levers.

We should have made note of the broken branches,
we should have looked up at the smoky sky,
warning the witless pretensions of lovers—
the greater the hope is, the greater the lie.

True kindness in love means staying quite sober,
weighing each link of the chain you must bear.
Don’t promise her heaven—suggest half an acre;
not “unto death,” but at least to next year.

And don’t keep declaring, “I love you, I love you.”
That little phrase leads a durable life—
when remembered again in some loveless hereafter,
it can sting like a hornet or stab like a knife.

So—our little dog in all his confusion
turns and returns from door to door.
I won’t say “forgive me” because I have left you;
I ask pardon for one thing: I loved you before.